Марихомовна – самый яркий персонаж моего босоногого детства. Примадонна киевской коммуналки на Гоголевской, где я жила под надзором бабушки, пока родители укрепляли брак тяжелыми бытовыми условиями Байконура. Вообще коммуналка была уникальным зеркалом советской действительности, театром абсурда и военных действий одновременно, а Марихомовна – концентрированным образом бытового сыщика.
Представьте себе длинный коридор, общую кухню, шесть комнат и пять семей. В одной комнате жил пьяница Вова, пока усилиями Марихомовны его не посадили за хулиганство. Когда однажды ночью Марихомовна тихо выползла из своей комнаты воровать крупу у соседей, Вова привязал к ее двери воздушный шарик, он громко лопнул и стукнул М.Х. по лицу, образовав синяк, который хитрая старуха сняла утром под видом побоев. Поскольку Вова уже был дважды судим, третий срок ему приделали автоматически. Выйдя через год по апелляции, он долго караулил Марихомовну под лестницей во дворе, но так и не поймал счастливого момента, когда ее можно было придушить без свидетелей.
В остальных комнатах жили мы с бабушкой, Марихомовна с кошкой, «опущенные» Михельсоны и дед Данилив с молодой 40-летней женой и внуком Лесиком – партнером моих детских проказ. Самыми аккуратными, воспитанными и практически безупречными в общежитии были старички Михельсоны. Они никогда не забывали сливать в туалете, мыть пол по графику, выключать свет в общем коридоре и тихо закрывать дверь, когда высовывались из комнаты послушать, где скандалят. Дед – учитель физики на пенсии – и его жена (баба Лия) были спасены от концлагеря какой-то школьной учительницей. Все их родственники остались в Бабьем Яру и фронтовых могилах. А этих двоих судьба пощадила, чтобы мучить дальше.
Не могу сказать, чтобы им причиняли какое-то умышленное зло, третировали или издевались. Нет. Их просто ненавидели тихой антисемитской ненавистью. Они жили с глубоким пониманием этого факта, внутренне страдая, и ушли с этим страданием на Берковцы. Друг за другом, с разницей в месяц. Ни на первых, ни на вторых похоронах никто не плакал. Хотя на похоронах Марихомовной мамаши рыдали все. Особенно моя бабушка, которая при жизни не называли покойницу иначе как немецкой проституткой (она при немцам работала уборщицей в управе). В свою очередь мать Марихомовны величала мою бабушку спекулянткой, за то, что та в оккупацию ездила менять вещи на продукты. Надо сказать, что война оставила в душах обитателей Гоголевской коммуналки неизбывный след. Они постоянно поднимали эту тему в перманентных скандалах, и буквально изгрызали друг друга упреками в самых жутких и недоказанных грехах.
Третье семейство – деда Данилива тоже было ярким. Деда обзывали «бандеровцем», потому, что он говорил на чистом украинском, а не на суржике, и славился тем, что меньше всех платил за электричество. Кто не знает – в коммуналкином коридоре было 5 лампочек – по количеству жильцов. Когда все были дома – горели все лампочки. Но поскольку дед немного смыслил в электроэнергии, его лампочка горела от щитка Марихомовны.
Распутывание этого дела и наказание деда грандиозным скандалом – было одним из подвигов Марихомовны на ее жизненном поприще. Гибрид деревенской овчарки, миссис Марпл и старухи Шапокляк делал из обычной необразованной тетки почти гениального сыщика. Помню, когда мы с Лесиком сидели под вываркой в чулане и рассматривали коллекции календариков, Марихомовна приходила с работы кладовщицы на обувной фабрике, открывала дверь, застывала в коридоре и начинала работать. Сначала она прислушивалась к вечерней жизни дома. Сверху по лестнице сбегали каблучки. «Ага, - говорила миссис Марпл, - оце Лєнка з 11 квартіри на гулькі пішла, ноччю приведе до себе хахаля, паскуда». Потом Марихомовна нюхала воздух в окне, которое имелось тут же в коридоре, между соседскими дверями (так поделили царский дом после революции 1917 года), и произносила «А Нелькин кот опять нагадил Данилову у цветы!», не скрывая в голосе чувство глубокого удовлетворения происходящим.
Марихомовна тайком проверяла кастрюли, чтобы знать меню каждой семьи, подслушивала под дверями, подсматривала в щель, когда дочка Михельсонов приходила купаться (по слухам, ее бил муж-мясник, но как истинный сыщик М.Х. должна была удостоверится в этом, заметив на голом теле синяки), лазила в сумки гостей и узнавала, сколько стоит новое пальто у каждого жильца.
Она первая принесла в коммунальную квартиру весть о том, что моя мама встречается с женатым мужчиной. Первая вдула ей в уши, что какая-то дрянь разносит гнусные сплетни о влюбленной паре. Обогнав всех, посеяла миф, будто мой чернявый и кареглазый отец – еврей. Потом рассказал ему, что всеми силами болтливого языка спасала его репутацию от столь гадкого навета, узнав, что на самом деле он цыган ( хотя в действительности отец наполовину грек).
Именно сплетничество Марихомовны ускорило развод моего отца с первой женой, его поспешную женитьбу на маме и мое появление на свет. Отец построил кооператив, забрал маму к себе и гибрид миссис Марпл со старухой Шапокляк остался, казалось бы, за бортом моей жизни. Но не тут-то было.
Строго раз в месяц в нашей квартире раздавался телефонный звонок, и, пользуясь правом подруги детства, деревенская овчарка напрашивалась в гости. Оно оценивала новоприобретения. Закатывала глаза от хрусталя, ковров, золотых сережек и прочей дряни, которая ценилась в брежневской Украине больше жизни. Потом уходила, полная зависти и злости к нам, и пилила своего мужа-грузчика за его неспособность обеспечить ее всеми этими дорогостоящими благами.
В конце концов, грузчик спился, и Марихомовна получала большую свободу в оперативно-розыскной деятельности. Они вынюхивала уже не только, кто что ест и где гадит, но и куда ходит, о чем говорит, какие шмотки носит. Она доносила на студентов-фарцовщиков, на неверных супругов, на слушателей Севы Новгородцева, на непослушных детей и тайных алкоголиков, выдавая места их «заначек». Не получая от этого процесса никакой материальной выгоды, она компенсировала отсутствие прибыли моральным удовлетворением. Иногда мне казалось, что в ее доносительстве было что-то эротическое, то, что французы назвали бы вуайеризмом, а психоаналитики сублимацией.
В конце концов, она развела и моих родителей, поймав отца с сотрудницей в трамвае, но осталась лучшей подружкой одичавшей от переживаний мамы, доводя меня своими визитами до белого каленья.
Прошло много лет. Я давно живу отдельно. Дважды была замужем. И сейчас безумно влюблена в хорошего человека. На днях приходила мама. С трагическим лицом и плохо скрываемым негодованием она спросила: «Какому мужчине ты на детской площадке в парке Шевченко клала руку… туда, сама понимаешь, куда…днем…когда вокруг были дети?». Я опешила. Да, мы были в парке Шевченко, на детской площадке, сидели, обнявшись, и мурлыкали о жаркой погоде и нашей горячей любви. Но при этом вели себя почти целомудренно.
Несколько минут мне пришлось напряженно ломать голову над тем, какая муха укусила мою маму, пока она не выдала страшную тайну сама: «А вот Марихомовна вас видела, так она говорит…» и дальше по тексту.
В общем, оказалось, что Марихомовна – вечна как Дориан Грей и все еще ненаблюдательна как Штирлиц на задании. Словно блоха на собаку, она садится на хвост жертве и срисовывает о ней максимум информации. Уникальная старуха, с колоссальным опытом работы и кучей свободного времени. Находка для любой спецслужбы. Отдаю почти даром. Берите самовывозом. Пока она не свела в могилу маму, меня и мою любовь.
Юлия Белкина, для «Накануне»
|
